Julitte
- Что она делает?.. - Пишет. - С этим ничего нельзя поделать? (с) "Джейн Остин", 2006
Решила сделать подборку на эту тему (не слишком благотворную, конечно же, но, как видите, так привлекавшую множество людей и в чём-то действительно завораживающую).

Много раз я встречала описания игр в книгах, вот наиболее запомнившиеся мне (с приложением 1-2 эпизодов/цитат):

1. Э.Т.А.Гофман - "Счастье игрока" (1819).
Одна из сказок, включённых в роман "Серапионовы братья". Печальная и немного назидательная история про "...От анекдота о часах разговор переходил к пресловутому чудачествуЗигфрида, к его упорному нежеланию прикасаться к картам - причуда тем более
странная, что кому бы, казалось, и играть, как не ему при его феноменальном
везении, - и общий приговор гласил, что при всех своих отменных качествах
молодой барон просто-напросто скряга, он трясется над каждым грошом и боится
рисковать даже безделицей. Что такое обвинение плохо вязалось со всем
складом и поведением барона, никого не смущало, а так как люди всегда рады
сыскать в репутации даже самого достойного ближнего какое-нибудь "но", хотя
бы оно существовало только в их воображении, - такое истолкование неприязни
Зигфрида к картам всех устраивало.
Вскоре это обвинение дошло до ушей Зигфрида, и поскольку его
благородной, щедрой натуре ничто так не претило, как скупость, он решил
посрамить клеветников и, на время поборов свое отвращение к картам,
откупиться от унизительного подозрения сотней-другой луидоров. Захватив
деньги, отправился он в игорный дом с твердым намерением их там оставить.
Однако всегдашнее счастье и тут ему не изменило. Каждая его ставка
выигрывала. Все кабалистические расчеты умудренных игроков разбивались о его
невероятное везение. Менял ли он карту или играл семпелем - выигрыш был ему
обеспечен. Барон являл редкий случай понтера, который досадует на счастливую
карту, и хотя странность эту было бы нетрудно объяснить, знакомые смотрели
на него с озабоченным видом и всячески давали друг другу понять, что,
ударившись в исключительность, барон впал во власть некоего сумасбродства,
ибо только сумасброд способен сетовать на удачу.
Но будучи в крупном выигрыше, барон, верный своей цели, вынужден был
продолжать игру: ведь он рассчитывал, что за выигрышем с необходимостью
последует еще более крупный проигрыш. Однако не тут-то было - сколько барон
ни понтировал, ничто не могло поколебать его удивительное счастье.
Так, незаметно для себя, пристрастился он к фараону, этой самой простой
и, следственно, самой фатальной игре.
Теперь барон уже не досадовал на свою удачу. Увлеченный игрой, он
посвящал ей все ночи, и так как его прельщал не выигрыш, а самая игра, то
пришлось и ему поверить в то колдовское очарование, о котором твердили ему
приятели, хотя еще недавно он начисто его отрицал..."
.


2. Ч.Диккенс, "Лавка древностей" (1841)
Собственно, посвящён роман совсем не этому, но дед героини Нел именно из-за игры и потерпел крах.
А тень подбиралась все ближе и ближе. Ее дыхание слышалось совсем рядом… Нелл ушла головой в подушку, чтобы эти шарящие руки не коснулись ее лица. Но вот тень снова скользнула к окну и повернулась лицом к ней.
Темный призрак неясным пятном маячил в сумраке комнаты, но девочка не могла не видеть, как он повернулся к ней, не могла не чувствовать, как вглядываются в нее эти глаза, как настороженно вслушиваются уши. Он стоял у окна, она лежала в постели — оба совершенно неподвижные. А потом, все еще не отводя от нее глаз, он начал перебирать что-то руками, и она услышала звон монет.
И снова тем же крадущимся, бесшумным шагом призрак двинулся к кровати, положил ее платье обратно на стул, опустился на четвереньки и пополз прочь. Как медленно он движется теперь, когда его только слышно, но не видно! Вот он уже у двери, он стал на ноги. Скрипнули ступеньки — и все стихло.
Первым побуждением девочки было выбежать из комнаты, — только бы не оставаться одной, только бы скорей на люди, тогда голос вернется к ней! Не чуя под собой ног, она метнулась к двери.
Страшный призрак стоял на нижней ступеньке.
Его не миновать. В темноте ей, может быть, удастся проскользнуть мимо и не попасться ему в руки, но кровь стынет в жилах при одной мысли об этом. Призрак стоял неподвижно, как и она; не мужество сдерживало ее, а смертельный ужас, ибо возвращаться назад было, пожалуй, еще страшнее, чем спускаться по ступенькам.
Проливной дождь хлестал без перерыва и потоками низвергался с тростниковой крыши. Залетевшая со двора муха, не находя выхода, как слепая, билась о стены и потолок и своим жужжанием будоражила тишину в доме. Призрак тронулся с места; девочка невольно двинулась следом за ним. Только бы попасть к деду — там она будет в безопасности.
Призрак скользил по коридору к той самой комнате, куда стремилась и она. Дверь этой комнаты была так близко! Девочка только хотела метнуться туда и захлопнуть ее за собой, как вдруг он снова остановился.
Страшная мысль пронеслась у нее в голове: а что, если этот человек войдет в ту комнату, что, если он собирается убить ее деда. Еще минута, и она бы лишилась чувств. Так и есть — он вошел. Там горит свет. Вон он стоит у порога, а она смотрит на него и, близкая к обмороку, не может выговорить ни слова — ни единого слова.
Дверь была полуотворена. Сама не сознавая, что делает, и помня только одно: надо спасти деда или погибнуть самой, она шагнула вперед и заглянула в комнату. Какое же зрелище предстало ее глазам!
Она увидела пустую, несмятую постель. Кроме старика, в комнате никого не было. А он сидел у стола и, жадно поводя глазами, неестественно ярко горевшими на мертвенно-бледном, осунувшемся лице, считал деньги, только что украденные у нее."


3. С.Цвейг, "24 часа из жизни женщины" (1927)
Самое роскошное, на мой взгляд, описание игры и играющего, мастерство Цвейга достойно всяческих похвал.
"...Не знаю, случалось ли вам смотреть только на зеленый стол, в середине
которого, как пьяный, мечется шарик рулетки, и на квадратики полей, которые
словно густыми всходами покрываются бумажками, золотыми и серебряными
монетами, и видеть, как крупье одним взмахом своей лопатки сгребает весь
урожай или часть его пододвигает счастливому игроку. Под таким углом зрения
единственно живое за зеленым столом - это руки, множество рук, светлых,
подвижных, настороженных рук, словно из нор выглядывающих из рукавов; каждая
- точно хищник, готовый к прыжку, каждая иной формы и окраски: одни - голые,
другие - взнузданные кольцами и позвякивающие цепочками, некоторые косматые,
как дикие звери, иные влажные и вертлявые, как угри, но все напряженные и
трепещущие от чудовищного нетерпения Мне всякий раз невольно приходило в
голову сравнение с ипподромом, где у старта с трудом сдерживают
разгоряченных лошадей, чтобы они не ринулись раньше срока; они так же
дрожат, рвутся вперед, становятся на дыбы.
Все можно узнать по этим рукам, по тому, как они ждут, как они хватают,
медлят: корыстолюбца - по скрюченным пальцам, расточителя - по небрежному
жесту, расчетливого - по спокойным движениям кисти, отчаявшегося - по
дрожащим пальцам; сотни характеров молниеносно выдают себя манерой, с какой
берут в руки деньги: комкают их, нервно теребят или в изнеможении, устало
разжав пальцы, оставляют на столе, пропуская игру. Человек выдает себя в
игре - это прописная истина, я знаю. Но еще больше выдает его собственная
рука. Потому что все или почти все игроки умеют управлять своим лицом, - над
белым воротничком виднеется только холодная маска impassibilite (11), они
разглаживают складки у рта, стискивают зубы, глаза их скрывают тревогу; они
укрощают дергающиеся мускулы лица и придают ему притворное выражение
равнодушия. Но именно потому, что они изо всех сил стараются управлять своим
лицом, которое прежде всего бросается в глаза, они забывают о руках,
забывают о том, что есть люди, которые, наблюдая за их руками, угадывают по
ним все то, что хотят скрыть наигранная улыбка и напускное спокойствие. А
между тем руки бесстыдно выдают самое сокровенное, ибо неизбежно наступает
момент, когда с трудом усмиренные, словно дремлющие пальцы теряют власть над
собой: в тот краткий миг, когда шарик рулетки падает в ячейку и крупье
выкрикивает номер, каждая из сотни или даже сотен рук невольно делает свое
особое, одной ей присущее инстинктивное движение. И если научиться наблюдать
это зрелище, как довелось мне благодаря пристрастию моего мужа, то такое
многообразное проявление самых различных темпераментов захватывает сильнее,
чем театр или музыка, я даже не могу вам описать, какие разные бывают руки у
игроков: дикие звери с волосатыми скрюченными пальцами, по-паучьи
загребающими золото, и нервные, дрожащие, с бледными ногтями, едва
осмеливающиеся дотронуться до денег, благородные и низкие, грубые и робкие,
хитрые и вместе с тем нерешительные - но каждая в своем роде, каждая пара
живет своей жизнью, кроме четырех-пяти пар рук, принадлежащих крупье. Эти -
настоящие автоматы, они действуют как стальные щелкающие затворы счетчика,
они одни безучастны и деловиты; но даже эти трезвые руки производят
удивительное впечатление именно по контрасту с их алчными и азартными
собратьями; я бы сказала, что они, как полицейские, затянутые в мундир,
стоят среди шумной, возбужденной толпы.
Особенное удовольствие доставляло мне узнавать привычки и повадки этих
рук; через два-три дня у меня уже оказывались среди них знакомые, и я делила
их, как людей, на симпатичных и неприятных, некоторые были мне так противны
своей суетливостью и жадностью, что я отводила взгляд, как от чего-то
непристойного. Всякая новая рука на столе означала для меня новое интересное
переживание; иной раз, наблюдая за предательскими пальцами, я даже забывала
взглянуть на лицо, которое холодной светской маской маячило над крахмальной
грудью смокинга или сверкающим бриллиантами бюстом..."
"...Невольно я подняла глаза
и прямо напротив увидела - мне даже страшно стало - две руки, каких мне еще
никогда не приходилось видеть: они вцепились друг в друга, точно разъяренные
звери, и в неистовой схватке тискали и сжимали друг друга, так что пальцы
издавала сухой треск, как при раскалывании Ореха. Это были руки редкой,
изысканной красоты, и вместе с тем мускулистые, необычайно длинные,
необычайно узкие, очень белые - с бледными кончиками ногтей и изящными,
отливающими перламутром лунками. Я смотрела на эти руки весь вечер, они
поражали меня своей неповторимостью; но в то же время меня пугала их
взволнованность, их безумно страстное выражение, это судорожное сцепление и
единоборство. Я сразу почувствовала, что человек, преисполненный страсти,
загнал эту страсть в кончики пальцев, чтобы самому не быть взорванным ею. И
вот, в ту секунду, когда шарик с сухим коротким стуком упал в ячейку и
крупье выкрикнул номер, руки внезапно распались, как два зверя, сраженные
одной пулей. Они упали, как мертвые, а не просто утомленные, поникли с таким
выражением безнадежности, отчаяния, разочарования, что я не могу передать
это словами. Ибо никогда, ни до, ни после, я не видела таких говорящих рук,
где каждый мускул кричал и страсть почти явственно выступала из всех пор.
Мгновение они лежали на зеленом сукне вяло и неподвижно, как медузы,
выброшенные волной на взморье. Затем одна, правая, стала медленно оживать,
начиная с кончиков пальцев: она задрожала, отпрянула назад, несколько секунд
металась по столу, потом, нервно схватив жетон, покатала его между большим и
указательным пальцами, как колесико. Внезапно она изогнулась, как пантера, и
бросила, словно выплюнула, стофранковый жетон на середину черного поля. И
тотчас же, как по сигналу, встрепенулась и скованная сном левая рука - она
приподнялась, подкралась, подползла к дрожащей, как бы усталой от броска
сестре, и обе лежали теперь рядом, вздрагивая и слегка постукивая запястьями
по столу, как зубы стучат в ознобе, нет, никогда в жизни не видела я рук,
которые с таким потрясающим красноречием выражали бы лихорадочное
возбуждение. Все в этом нарядном зале - глухой гул голосов, выкрики крупье,
снующие взад и вперед люди и шарик, который, брошенный с высоты, прыгал
теперь как одержимый в своей круглой, полированной клетке, - весь этот
пестрый, мелькающий поток впечатлений показался мне вдруг мертвым и
застывшим по сравнению с этими руками, дрожащими, задыхающимися,
выжидающими, вздрагивающими, удивительными руками, на которые я смотрела как
зачарованная.
Но больше я не в силах была сдерживаться я должна была увидеть лицо
человека, которому принадлежали эти магические руки, и боязливо - да, именно
боязливо, потому что я испытывала страх перед этими руками, - мои взгляд
стал нащупывать рукава и пробираться к узким плечам. И снова я содрогнулась,
потому что это лицо говорило на том же безудержном, немыслимо напряженном
языке, что и руки; столь же нежное и почти женственно-красивое, оно выражало
ту же потрясающую игру страстей. Никогда я не видела такого потерянного,
отсутствующего лица, и у меня была полная возможность созерцать его как
маску или безглазую скульптуру, потому что глаза на этом лице ничего не
видели, ничего не замечали. Неподвижно смотрел черный остекленелый зрачок,
словно отражение в волшебном зеркале того темно- красного шарика, который
задорно, игриво вертелся, приплясывая в своей круглой тюрьме. Повторяю,
никогда не видела я такого страстно напряженного, такого выразительного
лица. Узкое, нежное, слегка удлиненное, оно принадлежало молодому человеку
лет двадцати пяти. Как и руки, оно не производило впечатления
мужественности, а казалось скорее лицом одержимого игорным азартом юноши; но
все это я заметила лишь после, ибо в тот миг оно было все страсть и
неистовство. Небольшой рот с тонкими губами был приоткрыт, и даже на
расстоянии десяти шагов можно было видеть, как лихорадочно стучат зубы. Ко
лбу прилипла светлая прядь волос, и вокруг крыльев носа что-то непрерывно
трепетало, словно под кожей перекатывались мелкие волны. Его склоненная
голова невольно подавалась все вперед и вперед, казалось, вот-вот она будет
вовлечена в круговорот рулетки; и только тут я поняла, почему так судорожно
сжаты его руки: лишь это противодействие, эта спазма удерживала в равновесии
готовое упасть тело.
Никогда, никогда в жизни не встречала я лица, на котором так открыто,
обнаженно и бесстыдно отражалась бы страсть, и я не сводила с него глаз,
прикованная, зачарованная его безумием, как он сам - прыжками и кружением
шарика. С этой минуты я ничего больше не замечала вокруг; все казалось мне
бледным, смутным, расплывчатым, серым по сравнению с пылающим огнем этого
лица, и, забыв о существовании других людей, я добрый час наблюдала за этим
человеком, за каждым его жестом. Вот в глазах его вспыхнул яркий свет,
сжатые узлом руки разлетелись, как от взрыва, и дрожащие пальцы жадно
вытянулись - крупье пододвинул к нему двадцать золотых монет. В эту секунду
лицо его внезапно просияло и сразу помолодело, складки разгладились, глаза
заблестели, сведенное судорогой тело легко и радостно выпрямилось; свободно,
как всадник в седле, сидел он, торжествуя победу, пальцы шаловливо и любовно
перебирали круглые звенящие монеты, сталкивали их друг с другом, заставляли
танцевать, мелодично позванивать. Потом он снова беспокойно повернул голову,
окинул зеленый стол взглядом молодой охотничьей собаки, которая ищет след, и
вдруг рывком швырнул всю кучку золотых монет на один из квадратиков. И опять
эта настороженность, это напряженное выжидание. Снова поползли от губ к носу
мелкие дрожащие волны, судорожно сжались руки, лицо юноши исчезло, скрылось
за выражением алчного нетерпения, которое тут же сменилось разочарованием:
юношески возбужденное лицо увяло, поблекло, стало бледным и старым, взгляд
потускнел и погас - и все это в одно-единственное мгновение, когда шарик
упал не на то число. Он проиграл; несколько секунд он смотрел перед собой
тупо, как бы не понимая, но вот, словно подхлестнутые выкриком крупье,
пальцы снова схватили несколько золотых монет. Однако уверенности уже не
было, он бросил монеты сперва на одно поле, потом, передумав, - на другое, и
когда шарик уже был в движении, быстро, повинуясь внезапному наитию,
дрожащей рукой швырнул еще две смятые бумажки на тот же квадрат..."



К сожалению, музыку не удалось найти. Составляя подборку, я слушала саундтрек к прекрасному английскому мини-сериалу "Ярмарка тщеславия" 1998 года (ниже)<img

@музыка: Murray Gold – The Shape of Things ("Ярмарка тщеславия", 1998)